Испытания на прочность

(Анна САМСОНОВА – начальник юридического отдела ООО «Газпром межрегионгаз Воронеж»)

 

Моя бабушка, Шепелева (в девичестве Щерлина) Юлия Дмитриевна по просьбе своих детей незадолго до смерти оставила воспоминания о жизни. Эти воспоминания охватили собою весь 20 век. Рожденная в 1905 году, она помнила, как жили ее дворяне родители, застала дореволюционное время. В ее памяти остался и голод 20-х годов в Поволжье, и бегство семьи в революцию  из родового поместья. Она коснулась и своего переезда из Казани в Воронеж в 1935 году, правда, умолчав о том, что причиной были жесточайшие репрессии тех лет в отношении детей дворян и арест родного брата по ст. 58 УК РСФСР. В этих же воспоминаниях много места Юлия Дмитриевна отвела годам Великой отечественной войны и оккупации г. Острогожска. Я не решилась и не посчитала нужным, что-то менять в воспоминаниях Шепелевой (Щерлиной) о тех годах, лишь немного их сократила. Эта публикация – мой долг перед горячо любимой бабушкой и всеми моими родными, а также перед теми, кто забыл уроки войны и пытается повторить все, начав с г. Донецка и г. Луганска. Вечная память всем нашим родным и близким, кто подарил людям мир.

 

Воронеж. 1935-1941 годы.

 

После окончания Рабфака меня зачислили в число студентов и выдали студенческий билет. Я могла бы спокойно лето отдохнуть, а с осени учиться в Мединституте. Но мне было необходимо покинуть Казань. А почему? В мединституте был один вредный парень с моей родины и знал меня как дочь помещика. Ухаживал за мной, но без моей взаимности и за это был на меня зол.

 

Я боялась, что он сообщит в институт о моем социальном происхождении, а я в биографии института написала – дочь крестьянина. Да это, видимо, действительно было так – отец был не помещик, а хуторянин, зажиточный крестьянин.

 

Но в те годы много дров наломали власти и многие молодые люди страдали за свое происхождение. Только в 1938 году стали говорить: «Сын за отца не отвечает», но фактически еще все шло по-старому.

 

Куда мне уезжать подсказали наши добрые старые друзья Петровы, всегда сочувствовавшие нам. У них в Воронеже были родственники. Василий Васильевич бывал у них и ему очень нравился Воронеж.

 

По справочнику я выбрала ВУЗ – химико-технологический институт пищевой промышленности, куда и уехала.

 

Несколько раз я ходила в Мединститут – за документами, дело дошло даже до ректора института. Он меня уговаривал не брать документы. «Подумайте, зачем осложнять себя жизнь? Ведь Вы уже студентка института. Всем другим нужно сдавать приемные экзамены, Вам нет». И наконец, разрешил выдать мне документы, сказав мне при этом, что если передумаю, возвращайтесь.

 

Я успешно сдала экзамены в ВХТИ, хотя конкурс был 7 человек на место и кроме того я сдала еще экзамен по обществознанию за девочку Катю (фамилию забыла) из Тамбова.

 

Катя приехала в Воронеж из Тамбова против желания парня, который ее любил и на прощание ей пожелал: «Экзамены не сдашь, я так хочу». Так и получилось. Катя, искупавшись потной в реке, заболела, температура 39 градусов. Экзамен по обществоведению завалила. А тут как раз в наш институт приехали «вербовщики» старшекурсники из Пединститута. Приглашали в пединститут абитуриентов, не прошедших конкурс.

 

Мне было жалко смотреть на больную, плачущую Катю и я поехала с ней в Пединститут. Это было 30 августа – последний день экзаменов в пединституте.

 

Катя еле стоит на ногах, совсем больная, расстроенная. Я взяла ее экзаменационный лист и пошла к секретарю приемной комиссии, чтобы узнать, что нужно делать, чтобы стать студентом института.

 

Я не сказала, что экзаменационный лист не мой (на фотографии я чем-то похожа была на Катю). Секретарь не слова не говоря, повела меня в кабинет, где сдавали как раз экзамены по обществоведению. Я иду за секретарем. Она переговорила с преподавателем, он тут-же дал экзаменационный билет, я села, быстро подготовилась, получила оценку «отлично».

 

Все произошло очень быстро. Катю зачислили в число студентов Пединститута. Она была мне очень благодарна.

 

Училась я в институте успешно, получала повышенную стипендию. Активно занималась лыжным и стрелковым спортом. В совревнованиях по лыжам в противогазе на километровой дистанции заняла 1-ое место по институту.

 

Наша команда Ворошиловских стрелков из 9 человек (5 девушек и 4 ребят) заняла 1-ое место в межвузовских городских соревнованиях и районных городских соревнованиях. 26.2.1937г. был сделан снимок нашей команды и помещен в областной газете «Молодой коммунар».

 

Как лучший стрелок института я участвовала в индивидуальных межвузовских соревнованиях города. Заняла 1-ое место. Наградили грамотой и 50-ю руб. денег. Для меня это была весьма ощутимая  материальная поддержка. Добавив к 50 руб. 6 рублей я смогла купить демисезонное пальто.

 

В 1937 году зимой были первый раз выборы в государственные органы Советов. От института я была выделена в избирательную комиссию по выборам. Это было очень почетно.

 

В общежитии я тоже работала в различных комиссиях, то в санитарных, то в культурных. Словом, общественной работы было много  и справлялась я с ней охотно и добросовестно. Всякое поручение всегда доводила до конца.

 

В институте я нравилась многим ребятам. Ходила с ними в кино, в театр, но оставалась к ним равнодушной.

 

На 2-ом курсе в марте месяце меня познакомили с дипломником механического ф-та сельскохозяйственного института Шепелевым Константином (будущим моим мужем). СХИ и ВХТИ находились рядом.

 

Мы с Костей стали встречаться. Он приходил к нам в общежитие, гуляли в парке СХИ, были раза два в кино, один раз в театре. Девчонкам из нашей комнаты он очень нравился.

 

Костя был капитаном футбольной команды «Урожай» и будучи студентом института и после его окончания, когда уже работал инженером Восточного отдела земельного управления.

 

В 1962 году, будучи в гостях у Костиного товарища по СХИ, я услышала от жены Воскобойникова Ольги (она тоже училась в СХИ) следующее: «Когда была игра на стадионе СХИ команды «Урожай», то студентки СХИ, в том числе и я (поклонницы Кости) бегали смотреть игру  только для того, чтобы посмотреть на Костю. Он был красив, хорошего спортивного телосложения».

 

Я же в начале нашего знакомства не была костей увлечена и лишь в летние каникулы, я поняла, что он мне нравится и что мне его не хватает. Он уезжал домой в Богучар.

 

Приехав с каникул, защитил диплом и сделал мне предложение, я отказала, так как считала первейшей своей целью получить специальность, тогда уже выходить замуж.

 

Костя попросил меня познакомить его с мамой. Я, переговорив с мамой, пригласила его и двух его товарищей к маме. Мама жила в Отрожке, работала в бухгалтерии Депо. Я же жила в основном в общежитии, так как много времени уходило на транспорт с Отрожки до института.

 

Мама приготовила пельмени, к чаю приготовила что-то вкусное (не помню что) и Костя с друзьями приехал.

 

Он рассказал маме, что его по распределении окончивших институт назначили на автомобильный завод в Москве на должность инженера, но он не хочет уезжать от меня, и, что если он зарегистрируется со мной, то его могут оставить работать в Воронеже. А я буду продолжать учебу.

 

Маме он понравился и она посоветовала принять его предложение.

 

Мы поженились 8 марта 1938 года. Нам дали квартиру в только что построенном 2-ом доме обкома партии по улице 20-летия Октября (дом № 92 рядом с Маслозаводом).

 

Костю назначили в областное земельное управление инженером спецотдела, но вскоре перевели начальником Восточного отдела (сектора) ОблЗО.

 

Я перевелась из ВХТИ на химический факультет Университета. Это мне было удобнее – не ездить далеко от дома, а университет был почти рядом (одним видом транспорта).

 

23 июня 1941 года , т.е. на другой день начала отечественной войны 1941-1945 годов я успешно закончила Университет.

 

Училась в основном на «отлично». За все время учебы у меня была только одна четверка.

 

На основании моих высоких показателей в учебе, государственная комиссия по распределению выпускников Университета назначила меня младшим научным сотрудником в спецхимлабораторию при Университете.

 

 

Отечественная Война 1941-1945 годов.

 

22 июня 1941 года в воскресенье в 4 часа утра Германские войска под командованием Адольфа Гитлера напали на Советский Союз и началась война.

 

На второй день войны, 23 июня, в  понедельник наша 27 группа органического синтеза химического факультета сдавала последний Государственный экзамен. Конечно, никакого выпускного вечера не было и дипломы об окончании Университета нам вручили без всякой торжественности. Вручали в Ректорате Университета.

 

Кости в это время в Воронеже не было. Он был в военных лагерях в г. Чугуеве под Харьковым, куда его по распоряжению райвоенкомата 5 мая 1941 года направили на военные сборы командного состава.

 

В СХИ была военная кафедра, где студенты изучали военное дело и поэтому после окончания института им присваивали звание «младший лейтенант». Вот поэтому ему и пришлось быть на сборе командного состава, откуда всех курсантов как началась война сразу же без заезда домой отправили на южный фронт.

 

И так началась война. Город начали бомбить  (начали с Левого берега).

 

 В доме разорили отопительную систему и все жильцы пришли в ужас, что как же мы будем жить зимой без отопления. Это было явное вредительство. Ведь дом –то был для ответственных работников советских и партийных.

 

Мама из Отрожки уехала жить к Фае в Острогожск. Еще до начала войны туда был направлен работать  начальником 1-го отдела Райвоенкомата муж Фаи – Анатолий Сергеевич Питеря.

 

Все мои сокурсники разъехались к местам работы.

 

Я одна и на руках малышка – Эммочка. Ей 2 года и 3 месяца. Отвожу ее в детский сад, вернее в детские ясли, иду на работу в Университет. Город бомбят, мне ужасно страшно. При объявлении воздушной тревоги и я с Эммочкой дома, то хватаю Эммочку, закутываю ее наглухо в одеяло и мчусь с ней в подвал. Однажды так опустилась в подвал, развернула Эмму и оказалось, что я ее несла вниз головой и она, как-то, не заплакала.

Лаборатория наша эвакуировалась во Фрунзе, а я не поехала, так как приехал Анатолий Сергеевич и запретил мне ехать, мотивируя это следующим. Ребенок маленький и мне будет трудно ехать в такую даль. Это первое. Во-вторых, Острогожский райвоенкомат, если возникнет необходимость эвакуироваться, то всех его сотрудников с семьями будут эвакуировать организовано и я с ними.

 

Но это оказалось розовой мечтой, никто из Острогожска эвакуироваться не успел. Немцы вообще наступали очень быстро и Острогожск оккупировали сходы 5 июля 1942 года.

 

Самого Анатолия Сергеевича в 1941 г. осенью мобилизовали в армию, а мы: сестра Фаина, 80-летняя тетя Анюта (жена папиного брата Александра), Тамара 11 лет, Славик 9 лет (дети Фаи) и я с 2-х годовалой Эммочкой оказались в оккупации до 20 января 1943 года.

 

Город Острогожск (1941-1948)

 

 Промаялась я с Эммочкой июль-август 1941 года. Спецхимлаборатория эвакуировалась во Фрунзе.

 

В конце августа приехал за мной Анатолий Сергеевич, я собрала самые необходимые ценные вещи и мы уехали в Острогожск. В Острогожском военном городке всегда стояли кавалерийские части и, естественно, военный городок имел свою КЭЧ (квартирно-эксплуатационную часть).

 

Во время отечественной войны городской Пищекомбинат, Механический завод и еще какое-то предприятие (какое? Я уже сейчас забыла) срочно переоборудовли и перевели их на выпуск продукции для нужд фронта. Эти три предприятия объединили в Комбинат, который стал производить и произвел за время войны тысячи лыж с палками, штамповались котелки, ложки, для госпиталей делали различное оборудование, например, кровати  с растяжками для раненых в конечности и др.

 

Начальник производственного комбината подчинялся начальнику КЭЧ подполковнику Колесникову. Сама же КЭЧ была подчинена  Воронежскому военному округу, находящемуся в Воронеже.

 

Это был Юго-западный фронт 21-ой Армии. Я поступила работать в Производственный комбинат КЭЧ на должность инженера в начале сентября 1941 года. Это было совсем не по моей специальности. Работу вела организационно-контрольную и как экономист и как технолог. С работой быстро освоилась и меня назначили начальником производственного отдела комбината, где я и проработала в этой должности до конца войны и далее с перерывом на время оккупации города немцами в течение 5 ½ месяца.

 

Работа у меня была ответственная, нервная. Требования были высокие. Телефонной связи между этими территориально разрозненными цехами не было и приходилось много ходить из одной части города в другую, третью. Хотя я была молодая и здоровая (мне было лет 26-27), но я очень уставала.

 

Производство комбината с планами, с заданиями справлялось. Люди работали добросовестно и в этом отношении мне было хорошо.

 

В День Советской Армии 23.02.1942 года у нас в КЭЧ-и был торжественный вечер и мы индивидуально давали военную присягу.

 

Были введены продуктовые и промтоварные карточки, по которым мы получали продукты и промтовары, вырезая из карточек соответствующие талончики. А вот в каких количествах я уже забыла, знаю лишь, что это были очень малые количества, но существовал рынок и там, хотя и дорого, но в начале войны еще можно было кое-что купить на деньги.

 

Я оказалась в экстремальных условиях.

 

Зима 1941-1942 годов была очень холодная и снежная. Весной 1942 года снег начал таять очень дружно, быстро. А реки, даже очень маленькие, разлились весьма обширно.

 

Острогожская речка Тихая сосна тоже показала свою силу. Разлилась так, что залила всю луговину от города до станции, это, кажется 3 километра и сообщение города с ж.д. станцией стало возможно только на лошадях.

 

В это время меня по неотложным делам командировали в Военный округ в Воронеж. Я попросила начальника КЭЧ, чтобы в воинский проездной железнодорожный билет вписали двух человек, имею ввиду, что со мной поедет в Воронеж мама. Нужно было проведать нашу квартиру (ул. 20-летия Октября, дом 92, кв. 9, 2 этаж). Это наискосок теперешнего цирка. Нужно было взять кое-какие вещи, которые я не взяла, уезжая в августе в Острогожск. Когда мы уезжали из Острогожска, то разлива реки не было и мы с мамой, на лошадке спокойно ехали на станцию по дамбе, соединяющей город со станцией.

 

В Воронеже я все вопросы в округе разрешила в два дня, да день я еще задержалась. Квартира при отъезде я оставила на попечение дворника, ему и были отданы ключи от квартиры. Но дворнику (женщина), наверное было не до чужих квартир и чужого добра.

 

Квартира оказалась открытой и не оказалось кое-каких вещей. Особо ценного там и не оставалось, но очень жалко, что из сундука пропали Икона Богородицы с младенцем, вышитая бисером. Это был труд папиной матери, то есть моей бабушки Юлии. Икона, конечно, являлась огромной ценностью, что в те годы я и не представляла этого и, завернув ее тщательно, уложила на дно сундука и уехала.

 

2-я ценная вещь – китайская ваза. Я ее не взяла, боялась в дороге разобью.

 

Итак, пробыв в Воронеже 3 дня, мы с мамой забрали свои домашние вещи (их набралось у меня 4 места), предъявив в воинскую кассу свой воинский ж.д. билет беспрепятственно сели  в поезд и выехали в Острогожск.

 

Ехали ночью и уже их окон поезда было видно, что вокруг блестит вода.

 

В Острогожске, сойдя с поезда, увидели, что вода стоит почти вплотную к входной вокзальной площади.

 

Переправа в город осуществлялась на лодке, управлял лодкой красноармеец (по теперешнему – солдат). Посадку на лодку вел командир старший лейтенант (тогда еще не было введено звание «офицер»). В лодку сажали только военных и только 4 человек, пятый лодочник. Маму с вещами я оставила в здании станции, а сама, взяв чемодан, где была документация по командировке, я подошла к командиру, предъявила воинский билет, он меня пропустил  к лодке, но тут подскочил какой-то лейтенант и начал кричать, что сажаете тут баб, а военные жди и т.п.

 

Ему объяснили, что я с военным билетом, но он не хотел слушать и прыгнул в лодку шестым. Лодочник кричит, нельзя товарищ командир, лодка подтекает и может затонуть, но лейтенант оттолкнул лодку от причала и мы поплыли.

 

В лодке вскоре стала прибывать вода. Отчерпывали банкой, солдатскими котелками, но все было бесполезно. Лодка начала погружаться в воду. Лодочник кричит – спрашивает все ли в лодке умеют плавать. Оказалась – все. Но вот беда – у меня в чемодане документы.

 

Все мы поплыли к дамбе. Плыть пришлось среди осколков льда, мусора какого-то, веток деревьев – было не до рассмотрения того, что меня окружает в воде.

 

Плыть было очень тяжело. Я была в зимнем пальто на ватине с большим каракулевым воротником. На голове солдатская шапка, на ногах красноармейские кирзовые сапоги тяжеленные. Пальто сразу не намокло и как-то поддерживало меня на воде, а вот в сапоги с широкими голенищами набралась вода и очень мешала  мне плыть.

 

Выплыли на дамбу 5 человек (я из этих 5-ти) и не обнаружили самого парня-лодочника, а он оказывается, услышав мой возглас, что в чемодане документы, устремился за ним и с ним задержался за кустарником, росшим по обе стороны дамбы.

 

Пошли по дамбе по колено в воде, по пути подхватили через дамбу какое-то молодое длинное деревце. Ухватились за него и шли гуськом  - один за  другим . Перешли через 2 малых мостика (их еще не успела вода снести), дошли до большого моста, соединяющего дамбу с городом. На берегу уже нас встречал народ, который видел нашу катастрофу.

 

Этот мост начинался с берега, часть которого называлась «провальной». Сейчас провальная заровнена (в 1970 году) и построен новый мост (радом со старым). Основательный высокий мост с постепенным спуском к дамбе, ведущей на станцию.

 

Когда вышли на берег, солдат поставил чемодан возле меня и я даже толком не успела его поблагодарить, как он помахал рукой и быстро ушел.

 

Мама, как она позже рассказала, наблюдая от железнодорожной станции за отплывшей лодкой ужасно испугалась, что лодка затонула. А что с людьми? Люди плывут. И хотя мама знала, что я хорошо плаваю, она все равно не могла быть спокойной. Ведь ледяная вода, тяжелая одежда, могло от холода свести судорогой ноги и …. Конец.

 

А тут еще видят, на дамбу вышло 5 человек, где 6-ой? Кто?

 

Солдат задержался с моим чемоданом и вышел позже. Он то и был шестым.

 

Для перевозки мамы со станции в город мы наняли рыбака. Он на своей лодке перевез и маму и оставленные с ней вещи.

 

Квартира моя была на улице Медведского как раз напротив Провальной, оттуда начинался большой мост через Тихую Сосну. Как только мы сошли с моста меня тут же окружили наши сотрудники. В КЭЧи стало известно и происшествии по телефонному звонку со станции.

 

Пришли со мной в мою квартиру, напилась чая согретого соседями, а пришедшая Фая растерла меня водкой.

 

Переодевшись в сухую одежду и Фаино зимнее пальто (мое повесили над плитой сушить), я сразу пошла на работу.

 

Наш начальник подполковник Колесников крепко пожал мне руку, поздравил, что трагедия окончилась благополучно, и в тоже время пошутил с серьезным видом, что я не утонув, испортила ему возможность отличиться. Если бы утонула, то он бы устроил пышные похороны, заказал бы военный оркестр и городской (военный оркестр был в нашем военном городке, где дислоцировался кавалеристский полк).

 

В этих экстремальных условиях меня спасло мои молодость, здоровье и довольно хорошая спортивная закалка. Ведь я каталась на коньках, хорошо ходила на лыжах, на соревнованиях занимала 2-ое место и даже 1-ое место. Плавала отлично, и в результате после и нервного напряжения, и такого охлаждения, я в то время даже и не заболела, но после войны все это и оккупация сказались – тяжело болела.

 

 

Оккупация г. Острогожска немцами

(с 5 июля 1942 по 20 января 1943г.)

6,5 месяцев

 

Настал для нас, Острогожцев, самый страшный период Отечественной войны 1941-1945 годов – оккупация города немецкими войсками. Сплошные переживания, страхи. Переживали за отступление наших войск, оставление наших городов, деревень, огромных жизненных пространств. Переживали гибель как за наших дорогих воинов, так и за гибель гражданского населения. Боль за разрушаемые войной города, поселки, деревни, памятники нашей истории, за разрушаемую промышленность, транспорт и транспортные пути и т.д.

Отчаянный страх от ежедневных бомбежек города. Материальные недостатки и многое, многое другое, что возникло с войной.

 

В оккупации мучила неизвестность, что происходит или уже произошло с нашими мужьями, отцами, братьями, близкими. Мы о них не имели никаких сведений. Живы ли? В нашей жизни была полная неопределенность. Что будет с нами завтра и даже сегодня, сейчас, через час, два, пять…

 

Частые ночные проверки в поисках партизан или еще кого-то, чего-то. Ужасный стук прикладами автоматов в дверь так, что они чуть-чуть не выламываются. При этом нужно было очень быстро бежать и открывать. Задержишься, крики – партизаны!! Очень пугались. Думаешь, вот войдут, убьют и т.п.

 

Оккупировали немцы Острогожск утром 5.07.1942г. Утром 5 июля часа в 3-30 или 4 над городом происходил воздушный бой. Сбит был наш самолет и упал за городом. Мы все – Фая, тетя Анюта, мама, Тома и я стояли за воротами дома и наблюдали за боем. Мимо нас бежали железнодорожники и на ходу кричали, что немцы совсем близко – спасайтесь.

 

Я, будучи заместителем начальника комбината, побежала в Райком партии узнать, что же делать с комбинатом, и нам самим как поступать. Первым секретарем Райкома партии был П. (впоследствии его наши как предателя расстреляли). В райкоме в кабинете секретаря было много людей, как говорится, битком. П. стучал кулаком по столу, кричал: «Паникеры, немцы еще далеко!» и мат…

 

Я вижу, помощи и совета здесь нет. Побежала на комбинат, чтобы организовать демонтажи может быть отправку самого ценного оборудования. Автомашины у нас были. Но на производстве почти никого не было, даже начальника.

 

Началась сильная бомбежка города. Рядом с нашим комбинатом была электростанция, недалеко от нее упала бомба.

 

Бегу отсюда домой к Фае. На пути, за моей квартирой (в нее я не зашла), стоят 4 женщины-крестьянки с большими пустыми овощными корзинками в руках, видимо бежали с базара. Одна из них убита выстрелами с бреющего над городом самолета. Они в растерянности – что делать? Бегу дальше. На дороге повалены электрические столбы, провода и среди  всего этого  хаоса убитая белая лошадь без упряжки. Откуда она?

 

Далее у ворот стоит с совершенно равнодушным видом старуха. Удивительно. Вокруг такой хаос, стрельба, вой самолетов, она же спокойно стоит у ворот. Как только немцы вошли в город, сразу же везде, где было можно наклеивать бумагу, расклеили всевозможные приказы, которые все оканчивались словами: «За невыполнение приказа – смерть!»

 

А приказы были сплошные запрещения:

 

Когда утром можно выходить на улицу,

 

До скольких часов можно быть на улице и до каких часов может быть свет в доме.

 

Не хранить (сдать) мужскую одежду, оружие, приемники и т.д.

 

За укрытие коммунистов, евреев, помощь партизанам – смерть.

 

В центре города соорудили виселицу и повесили 3-х человек. На их ноги повесили доски с надписями: 1) «коммунист» это был депутат горсовета Праск. Тищенко; 2) «Партизан». Это был мужчина средних лет, его никто не знал, видимо Острогожский; 3) «Вор» - парнишка лет 14-16. Говорят, он где-то взял горбушку хлеба и тут-же съел – был голодным.

 

Уличные старосты ходили по домам и требовали идти к виселице посмотреть и учесть, что нас  ожидает за связи с партизанами, коммунистами, за укрытие евреев. Мы с Фаей не пошли. И так же большинство наших соседей.

 

Корову-кормилицу нам приказали отвести на колхозный двор. Там сдаваемые скот резали на питание немцев. Был приказ всему населению зарегистрироваться в городской управе: «За невыполнение данного приказа – смерть». Утром я пошла в управу. Путь в Управу от нас шел через Новосотенскую Ливаду (полоса земли, разделяющая город от слободы Новая сотня – это грязь, так как низина, замусоренность, нечистоты).

 

По Ливаде бродили человек 6-7 наших пленных. Они грязные, истощенные, с блуждающими глазами, в рваных рубахах. Несколько человек лежат в разных местах, то ли живые, то ли уже мертвые. Бродящие что-то ищут в мусоре, черпают консервыми банками грязную, застоялую воду из лужи, а один пленный грызет какую-то кость.

 

Я шла и ревела. И вот до сих пор помню эту картину. Когда я за столом грызу кость, то перед глазами стоит тот бледный, худой, грязный молодой парень, грызущий кость.

 

Я ревела и почему-то мне было стыдно, больно, что я вот иду на свободе, конечно относительной свободе, а он под охраной, он голоден, он унижен. Их вечером застрелили, да уж лучше смерть, чем такая ужасная жизнь.

 

В июле мимо нас под охраной шла колонна пленных. Женщины бросали пленным еду, они ловили. Подойти к ним не разрешали. Один кусок хлеба отскочил немного в сторону от пленных. Пленный нагнулся, чтобы поднять, его охранник пристрелил.

 

В июле же было приказано всему населению города собраться на базарной площади. Старосты (уличкомы) ходили от дома к дому по улицам и выгоняли людей идти на площадь. Мама болела, лежала в постели и, конечно, осталась дома, а я, не подумав, что может случиться что-то плохое, взяла Эммочку и пошла на площадь. Пошли мы в полдень, в самую жару. Площадь была уже заполнена народом и я с Эммочкой встала самая крайняя. Рядом оказался охранник уже немолодой солдат румын. Стоим час, стоим два. Все волнуются, переговариваются. Затем собрали народ и во кто-то говорит, что убит немецкий офицер в городе, за него будут расстреливать каждого 10-го, если не признаются, кто стрелял. Эммочка просит пить, устала, потихоньку плачет, садится на землю. Ведь ей было всего лишь 3 года!

Эммочка стала уже громко плакать, я взяла ее на руки, а то, думаю, стукнут ее солдаты, чтобы не шумела. Я знаками, жестами стала просить румына уйти. Он сначала крутил головой «Нельзя мол», но затем встал ко мне спиной, а за спиной помахал незаметно рукой, что означало «Идти».

После нашего ухода, говорили, что люди еще долго (часов 5) томились на жаре на площади. Отпустили по домам. Кто-то из немцев сказал (так говорили после люди), что очень близко фронт (всего 18 км от Острогожска по Коротояку на Дону проходила фронтовая линия) и поэтому в Острогожске немцы особенно сильно не свирепствовали, боясь, что за линией фронта узнает об этом население, к которому они обращались в листовках и по радио, что немцы мирного населения не трогают. Вот поэтому они в данном случае ничего с людьми на площади не сделали.

 

Заболела Эммочка. Я пошла к детскому врачу Клавдии Поликарповне Федосеенко-Кветкиной. К ней заехали два мотоциклиста. Один из них обратился ко мне с вопросом: «Коммунистка? Муж коммунист?» Говорю, нет. Немец на ломаном русском языке (я не подала вида, что знаю немецкий язык. Почему? Сама не знаю.). Сказал, что близко фронт, поэтому вас не стреляют, фрон уйдет, вас всех постреляют, вы все тут коммунисты.

 

Когда в начале аккупации наша корова была еще дома, не отобрали, то к нам в любое время заходил какой-нибудь немец с котелком и кричит: «Матка млеко(молока)!» Вот так пришел немец с котелком и пока Фая доила Зорьку, он стоял и наблюдал, чтобы все молоко выдоила. Я стояла рядом с ним. Он ткнул в меня пальцем: «Du partisan?». Отвечаю, нет. Он достает из бокового грудного кармана фото крупного плана. Виселица. Висят 6 человек мужчин и одна женщина, а рядом с виселицей стоит он, эта гадина: « Das sind  partisan».-сказал он и самодовольно заулыбался, глядя мне в лицо. Мое лицо было окаменевшим.

 

Огурцы только зародились, некоторые были 5-6 см. Вошел во двор молодой немец в зеленых плавках. Огурцы росли прямо возле крыльца. Немец нагло смеясь, смотрит на меня, берет за огуречные плети и уволок их все за собой, оставив голую землю. В считанные минуты уничтожил наш трехмесячный труд.

 

Немцы всеми способами подчеркивали, что нас за людей не считают. Например, у соседки несколько дней жили немцы. В уборную оправляться не ходили, а сделали перед окнами возле крыльца какую-то жердочку на колышках, на нее садились, оправляясь при женщинах, детях, а после заставляли хозяйку убрать.

 

Или еще случай.

 

К нам во двор вошел в немецкой военной форме мужчина лет 45-47. По-русски говорил совершенно правильно. Принес постирать две русские рубашки – нижняя застиранная белая и верхняя серого цвета, брюки, сопливые носовые платки, и сказал: «Постирайте к завтрашнему дню, но только не немецким мылом, а своим, каким вы свое белье стираете и не гладьте». На другой день пришел за бельем и принес плату за стирку – горбушку совершенно заплесневелого хлеба. Отдает и смотрит на нас – как мы среагируем. Я поджала губы и промолчала. Мы побоялись проявлять свою злобу на него. За кого же он нас считал. Хуже скота. Мы долго после его ухода терялись в догадках, зачем ему эта русская одежда и простирала нашим мылом, чтобы не пахло от него чем-то немецким. Реши ли, ему нужно втереться в нашу русскую среду с целью выведывания каких-либо данных, перейти через линию фронта и там у нас совершить какие-то подлые дела (диверсии и др.).

 

С приходом немцев некоторые люди города и деревни показали свое истинное лицо. Кто есть кто?

 

Например, наш сосед, живущий во второй половине дома, Л. и Ш. живший по нашей же улице Ленина почти напротив нас, сразу же нацепили на рукава белые  повязки с надписью «полицай» и стали яростными помощниками полиции. Эти люди при советской власти были, вроде бы, добросовестные советские работники, а тут сразу преобразились. Ш. все дни ходил по ежедневной толкучке на базарной площади и все высматривал, высчитывал и отбирал теплые вещи, валенки и другое, а куда он их девал – не знаю. На толкучке народ что-то продавал, менял с крестьянами на приносимые ими на базар сельскохозяйственные продукты (овощи, молочные продукты и др.). Ведь надо было как-то жить и что-то пить – есть.

 

Я тоже однажды пошла на толкучку (мама была больна, обычно она ходила на толпу) и встретила там К. Евгению Александровну – экономиста с нашего комбината. Она с сынишкой была эвакуирована в Острогожск из Киева. После войны я проездом через Киев была у нее в Киеве. Муж ее работал замминистра легкой промышленности, она – экономистом министерства. И вот эта высоко культурная женщина была вынуждена пойти на рынок торговать. Она продавала белые бурки со своих ног.

 

Я носила на руках свои платья и еще что-то. Мы столкнулись с ней и обе растерялись, покраснели, я даже прослезилась, но ничего друг другу не сказали. Стало невыносимо стыдно и больно в кого мы превратились. А что было делать? Я же была единственная кормилица в семье – мама больная, Эммочка малышка. Пока у мамы не открылись раны на ногах, а это всего лишь 1,5 – 2 месяца как нас оккупировали, мама и на толпу ходила кое-какие вещи продавать (ведь не было и копейки сбережений) и ходила на хутор «замельничный», где меняла вещи на картошку, крупу, куски хлеба и другие продукты. К началу войны у меня было 2-3 очень хороших платья и самое дорогое для меня – лакированные туфли – подарок Кости. Он купил их в Ленинграде, будучи там в служебной командировке. И все это и другие вещи за полгода оккупации ушли на приобретение продуктов.

 

В августе 1942 года на Острогожск начали налетать наши советские самолеты. Как часов 11-12 ночи, так начинается бомбежка. Меня встретил в городе рабочий нашего Комбината и  пригласил некоторое время пожить у них в Гнилом. Это пригород Острогожска. Сказал, что у них тихо, самолеты не бомбят, немцев нет. Да и погреб основательный, есть, где спасаться, если будут бомбить.

 

Мы с мамой захватили кое-что из вещей, помню, взяли красоту нашей посуды – большой эмалированный таз по краям голубой и разрисованный красивыми розами. До войны с эмалированной посудой было очень плохо, кастрюли были алюминиевые. Пробыв в Гнилом 3-4 дня, пошли домой. Эммочку мы конечно брали с собой. С нами пошла еще женщина с девочкой лет 7-9 из Гнилого.

 

Возвращаясь по Псковской Ливаде. В небе появился самолет и начал нас обстреливать, но я уже знала как нужно в таком случае поступать – нужно рассредоточиться и лечь на землю.

 

Я закричала, бегите в разные стороны и ложитесь в канавки. Разбежались в разные стороны. Я подхватила Эммочку на руки и бросилась с ней в какую-то борозду, ямку (не знаю куда), прикрыв ее своим телом.

 

Немец сделал еще круг, пострелял из пулемета. Пули свистели рядом, но не попали в нас. Подлец!! Ведь он отлично видел с бреющего полета в кого стреляет – женщины и дети. И он хотел нас расстрелять.

 

И еще было подобное явление.

 

В середине ясного солнечного дня я шла по нашей улице – ул. Ленина. Вдруг откуда-то появился над городом самолет, причем с нашими звездами на нем, так называемый «кукурузник». Это единственный советский самолет, который мог летать очень низко над землей. Пролетая надо мной открыл стрельбу, я быстро спряталась за чьи-то ворота, за столб.

 

Наверное, это все же был не русский летчик, а немец, а самолет, наверное, был захвачен у нас.

 

С приходом немцев стали открываться ларьки, палатки и даже был открыт какой-то «универсльный» магазин. Я заходила один раз посмотреть чем там торгуют. Там и сельскохозяйственный инвентарь и старая обувь и мебель и еще что-то, не помню.

 

В ларьках торговали самодельными конфетами, косынками, бусами, немецким мылом и леденцами в пакетиках, зажигалками. Это наши ларечники покупали у немцев, венгров, румын и перепродавали. Все солдаты и офицеры немецкой армии торгаши. Они много получали посылок с родины с продуктами и различными мелкими товарами, которыми они торговали.

 

Кроме того, во всех частях армии были походные торговые точки, откуда они перепродавали товары русским лавочникам с наценкой, а те в свою очередь еще наценив, торговали в своих ларьках.

 

Тамара шла с Эммочкой и через какую-то канаву сама перешагнула, а Эммочку перенесла взяв ее за ручку. Получился вывих руки. Я повела ее к старому фельдшеру. За его труд (он вправил сустав за 3-5 секунд) я заплатила ему по моим понятиям вполне достаточно, да кстати у меня с собой и денег больше не было – все отдала. Фельдшер сердито сказал: « Привыкли вы при своей советской власти не ценить труд человека. Если бы я знал, что вы мне столько заплатите, не стал бы и возиться». Отрыгнулась старая привычка помочь человеку только за деньги.

 

Две школы и больницу немцы АО время входа в город разбомбили. Городская управа пыталась открыть школу в каком-то сохранившемся доме, ввели закон божий, объявили об ее открытии, но школа сразу же закрылась за отсутствием учащихся и учителей.

 

Воинские части немецкой армии в Острогожске располагались по национальному принципу в разных частях города. Центр и военный городок – немцы, по окраинам – венгры (Новая Сотня), румыны (Лушниковка), Итальянцы – где-то возле кладбища. На итальянцев население, люди, у кого они располагались, не жаловались, они не бесчинствовали, даже в некоторых семьях давали кое-что из еды.

 

Мы жили по соседству (дома 3-4) с немецкой (венгерской) походной мастерской, ремонтировавшей танки.

 

Каждую ночь наша авиация бомбила город. И вот однажды наши видимо бомбили эту мастерскую, а две бомбы упали у нас. Одна упала и разорвалась у нас в задах на Ливади. Там была постоянная сырость, уплотненная земля. При взрыве бомбы ее осколки и куски земли попадали на крышу сарая, изрешетив ее и один осколок попал на будку нашего замечательного пса Пирата, убив его.

 

Вторая бомба упала за нашими воротами, прямо возле угла дома соседки Маши, то есть в 10 метрах от нашего дома. Нас не было дома, мы спасались от бомбежки  на Майдане в подвале дома бывшего купца. Там был отличный подвал. Дома была тетя Анюта, она никогда никуда не уходила. Она рассказывала, что дом содрогнулся и она упала с кровати.

 

На утро мы увидели в месте падения бомбы в земле отверстие диаметром с ведро. Стали говорить, что наверное бомба замедленного действия и стали жить под страхом, что вот-вот взлетим на воздух, но Бог миловал. Не взорвалась.

 

После прихода наших мы заявили об этом случае военным, бомбу извлекли. Она была весом 100 кг. Ужас! Если бы она взорвалась!

 

Во время оккупации зимой 1942-1943 годов как только выпал снег, население города гоняли на очистку от снега дорог по направлению к Кортаяку, то есть к линии фронта. Мы с Фаей тоже ходил, но только один день, а на второй проходя по ул. Медведовского, юркнули за калитку чьего-то дома во двор.

 

Глубокой осенью, наверное в ноябре 1942 года, в подвале магазина на ул. Медведовского (стена подвала к тротуару улицы разбита) находилась группа наших солдат человек 20. Все раздеты, в одних гимнастерках. Морозно. Я узнала о несчастных от соседки. Из своих очень скромных запасов наварила картошки, положила несколько кусочков хлеба и пошла к подвалу. Охранник молодой венгр сначала не разрешил отдать принесенное, но после разрешил. Я бросила сумку в подвал. Все моментально разобрали и продукты и полотенце, в котрое были завернуты картошки, чтобы не остыли. Сумку выбросили мне наверх. Там были и мертвые. Ночью их оттуда выгнали и, говорят, всех расстреляли. А им было только жить да жить! А были такие молодые! Не пожили. И неизвестно где похоронены.

 

 

Конец оккупации

 

Наши войска возвратились в Острогожск 20 января 1943 года. Как это было?

 

Во второй половине дня 19 января наши авиаторы начали бомбить нагорную часть Острогожска. Там главным образом располагались немецкие войска. Это военный городок, где до войны располагался кавалерийский полк.

 

Фая, Тома, Славик, мама и я с Эммочкой ушли на Майдан (так называлась улица). Там в бывшем купеческом доме был очень глубокий и большой по площади подвал. Тетя Анюта с нами не пошла. Она вообще во время бомбежки даже в свой погреб не спускалась.

 

Всю ночь на 20 января была бомбежка, стрельба. Было очень страшно.  В подвале собралось человек 20-25. У многих разболелось сердце, расстроились желудки и т.п.

 

Рано утром 20 января на очень короткое время вдруг стало как-то необычно тихо. Некоторые люди вышли из подвала, в том числе и мы с Людой Чубаровой (студенткой Воронежского СХИ). Поднялись в дом над подвалом. Подошли к окнам, а там люди в белых маскировочных халатах. Это были наши связисты. Они были на лыжах и тянули провода связи.

 

Мы от радости, что вот пришли наши, заулыбались, но им, конечно, было не до наших улыбок. Один солдат (а может быть командир, ведь они в халатах и не известно, кто ест кто) даже посмотрел на нас строго, сердито  и нам как-то стало не по себе, как буд-то мы в чем-то виноваты. Мать Люды сказала, чтобы она сходила к их дому посмотреть, цел ли он. Дом был близко, мы пошли. Вдруг над нашими головами что-то засвистело и впереди нас стало рваться. Это были мины. Мы побежали обратно. Дурные были. В городе идет бой, нужно было сидеть дома и носа на улицу не высовывать. Ведь нас чуть-чуть не убило.

 

К обеду 20 января 1943 года в городе бой затих, только кое-где слышались отдельные винтовочные выстрелы.

 

Нам не сиделось дома. Мы с Людой снова вышли на улицу. Теперь уже посмотреть, цела ли моя квартира, находящаяся в самом центре города на ул. Медведовского. По пути видели много убитых, главным образом мадьяр (венгров). Навстречу нам шел рослый цветущий молодой венгр, нам заулыбался и сказал : «Гитлер капут». Когда мы возвращались домой, то он уже лежал навзнич убитый, мне стало жалко его. Ведь молодой еще, не видевший жизни человек. И сколько их таких жизней унесла война. Миллионы.

 

Немцы сами первыми оставили город (под напором наших войск), а венгров оставили в городе защитить их отход. Вообще немцы своих союзников  (венгры, итальянцы, румыны, хорваты) и за людей не считала, особенно итальянцев.

 

Немцы после своего ухода из города оставили во дворах, садах яркие игрушки (машинки, куклы, самолетики и т.п.). Это были мины. Много детей погибло от этих мин в том числе и 2-ое детей 7 и 3 лет Клавдии Поликарповны Кветкиной. В городском саду я сама видела на деревьях висели кишки погибших детей. Их 4 человека. Нашли какую-то вещь, стали рассматривать, взрыв и всех разнесло.

 

На второй же день возвращения наших войск в Острогожск, то есть 21 января 1943 года ко мне от начальника КЭЧ подполковника Зимина был послан солдат с предложением немедленно явиться в КЭЧ.

 

Мне было приказано вместе с оставшимися сотрудниками провести инвентаризацию зданий, сооружений, оборудования и затем срочно начать восстановление цехов, оборудования и  продолжить прерванное оккупацией производство лыж и другого для фронта.

 

Я снова стала работать начальником производства Комбината как и до оккупации. На комбинате я работала до 1948 года, а затем мы переехали в г. Новохоперск, куда Костю перевели на организацию спецучилища и работу в нем.

 

 

 

Возвращение Кости с фронта домой.

 

 

 

Константин Михайлович Шепелев родился 19 января 1910 года в семье состоятельного крестьянина в слободе Залиман  г. Богучара Воронежской области. Умер 17.01.1974г.

 

В апреле 1941 года был послан Райвоенкоматом г. Воронежа на курсы (мы в то время жили в Воронеже по ул. 20 летия Октября.

 

Он был послан в г. Чугуев, что под Харьковом на курсы усовершенствования командного состава запаса Автобронетанковых войск (АБТВ) наркомата обороны СССР.

 

Окончил курсы 19.07.1941г. и сразу же был отправлен на оборону города Днепропетровска и Никополя.

 

В октябре 1941 года их танковый батальон перебросили в г. Москву. Костя был командиром Отдельного танкового батальона (ОТБ №170) и участвовал в разгроме немцев под Москвой.

 

После разгрома немцев под Москвой воевал на Калининском фронте, где в июне 1942 года «за образцовое выполнение  боевых заданий награжден орденом «Красная звезда» (№ 48229). Это был его первый орден.

 

26 февраля 1943 года (думаю, что 20 февраля 1942 г. – А.С.)   при выполнении боевого задания – освобождении г. Холма Калининской области (Ленинградской области – А.С.) (это наступление в районе г. Калинина – Ожерелье, шоссе г. Холм – ст. Русса) командовал группой танков, поддерживая 30-ый стрелковый полк 28-ой Панфиловской дивизии, был тяжело ранен.

 

Минуя 5 эвакогоспиталей (Полевой 8 ой гвардии, Торопец, Калинин, Иваново, Пермь) Костя был доставлен в госпиталь № 1950 г. Лысьва Молотовской области. Здесь он находился на излечении до 25 февраля 1943 года.

 

Был комиссован Военно-врачебной комиссией и признан негодным к несению военной службы (инвалид 2 группы).

 

Ранение было тяжелым. Ранен в левую руку был раздроблен локтевой сустав, потерял много крови. В госпитале хотели руку ампутировать, но он категорически отказался. Его считали уже безнадежным, что он вот-вот умрет и, чтобы не травмировать его смертью других раненых палаты, вынесли в отдельную палату, но его отличное здоровье и спортивная закалка до фронта победили и он остался жив, став инвалидом 2 группы диагноз – «анкилоз локтевого сустава». Руку в локте не согнуть, не разогнуть. Срослась в локте под прямым углом, пальцы не работали.

 

Под расписку Костю отпустили домой со справкой, которую он должен был представить в Острогожский военный Госпиталь для долечивания.

 

После оккупации Острогожска, как только наши войска  вошли в город, я послала письмо Косте (телеграммы во время войны не принимали), но мое письмо видимо где-то потерялось на дорогах войны и он его не получил, что мне стало ясно из разговора с Острогожским Райвоенкомом (он меня вызывал к себе). «Почему не пишите мужу? Он Вас разыскивает, не получает писем!». Как я обрадовалась, что Костя жив! Снова написала письмо, но на него ответил не Костя, а начальник штаба 170-го отдельного танкового батальона. Подписали комбат майор Бирюков и капитан Михалев.

 

Кроме того отдельное прислал письмо уполномоченный особого отдела Цапро Степан Петрович.

 

Письмо из штаба я запомнила наизусть: «Вам муж Шепелев Константин Михайлович при выполнении боевого задания 26 февраля 1942 года был ранен и вывезен в тыл нашей Родины на лечение. Представлен к боевой награде Ордену «Боевого Красного Знамени и к очередному званию» (званию майора, так как в это время он имел звание капитана).Но орден этот так до Кости не дошел: где-то лежит.

 

И еще. Костя в автобиографии писал: Острогожским Райвоенкоматом Воронежской области в 1946 году, меня как офицера запаса раненого представили на награждение орденом «Отечественной войны». И тоже орден где-то затерялся.

 

Таким образом, у Кости 3 ордена и 3 медали, на 2 ордена он так и не получил, они где-то затерялись.

 

Итак, в феврале 1943 г. Костя возвратился с фронта домой.

 

Пришел со станции ночью, постучал в окно, я выглянула и узнала его, нот он кричит: «Юлечка, это я, я, не бойся открывай». Сколько было слез радости, плакала и мама и Эммочка. Эммочка сначала дичилась его.

 

Мы очень, очень ждали Костю и я подготовила к его встрече кое-что из продуктов, правда, в мизерных количествах.

 

(Цена на продукты были такие: буханка хлеба – 200 руб., соль – 100 руб. стакан, масло топленое – 500 руб. литровая банка,  а моя зарплата была 1 200 руб.).

 

Из госпиталя Лысьвы Костя приехал с недолеченной рукой. Рана покраснела, загноилась, рука начала опухать. Температура высокая.

 

Опухоль достигла невероятных размеров. Но какой же он был в то время  терпеливый – не стонал, а кряхтел, скрипя зубами, отвернувшись на кровати к стене.

 

Костю взяли в госпиталь. Там, когда вскрыли рану (свищ), гной струей брызнул вверх, молоденькой медсестре стало плохо. Из раны извлекли осколок и еще что-то.

 

Для меня радость, что Костя из этой военной мясорубки вышел живой, смешалась с горем и страхом за жизнь Кости.

 

Что с ним будет? Не произошло бы заражения крови, или еще что, не умер бы и т.п. Но все обошлось благополучно.

 

Костя поставил себе цель – разработать если не руку, то хотя бы пальцы. И он начал усиленно разрабатывать пальцы руки. Весной, взяв у рыбака лодку, стал подолгу грести веслами (попутно рыбачил и весьма удачно). Со временем пальцы у него стали немного работать.

 

 

 

На войну ушли и братья моего деда Шепелева Константина Михайловича.

 

Старший брат – Василий Михайлович работал директором Залиманской неполной средней школы, воспитывал ребят. Но грянула война и он ушел на фронт и погиб в жестоком бою с фашистами под Старой Руссой в 1943 году.

 

Средний брат  - Тимофей Михайлович Шепелев, был чекистом. Он работал начальником районных отделов  ОГПУ, НКВД, НГБ в Богучарском, Ровеньском, Новохоперском районах. Погиб в начале войны в Эстонии, при ликвидации фашистской  группировки.

 

Воевал и дед моего отца, Климентьев Тимофей Прокофьевич. Он родился в 1901 году в с. Уварово, Уваровского района Тамбовской области. Был красноармейцем с 1942 года. Оборонял Ленинград. Сначала пехотинцем, затем пулеметчиком. В результате дистрофии его отправили в госпиталь. Потом вернули в окоп. Он прошел всю войну. 26 июня 1945 года его наградили медалью «За боевые заслуги». В памяти отца остался рассказ деда о том, как в начале войны он шел на врага с вилами, так как была одна винтовка на трех человек.

 

Очень жаль, что пока наши войны были живы, мы мало расспрашивали их о тех событиях. А что они рассказывали, то легко забывали.

 

Может быть, именно по этому мир снова стоит на пороге мировой войны?